Когда-то Ваня смеялся над геями, осуждал их и пытался соответствовать представлениям о «нормальном мужчине», но однажды столкнулся с тем, от чего так долго бежал, — с самим собой. Сегодня Ване 29 лет и он живёт в Европе со своим парнем. Мы поговорили о внутренней гомофобии, страхе быть собой и о том, каково это — осознать, что ты годами ненавидел в других то, что боялся признать в себе.
«Ложные представления забираются тебе под кожу»
— Каким ты был до того, как начал задавать себе вопросы о своей сексуальности?
— Я был обычным парнем. Занимался футболом, ходил на бокс, не особо интересовался учёбой. У нас была компания из пяти друзей, мы много тусили вместе, прогуливали уроки. Абсолютный ветер в голове. Никаких вопросов относительно моей сексуальности у меня никогда не возникало. Всем нравились девчонки, да и мне, вроде как, тоже. Хотя особого интереса я к ним и не проявлял, но мне казалось, что это нормально для моего возраста.
— Откуда появилась гомофобия? Было ли это влияние семьи, друзей, общества?
— Думаю, всё вместе. Я вырос в пост-СССР-пространстве, где слово «гей» часто использовали как оскорбление и унижение. Религиозная мама, типичный «батя» со взглядами, что мужчина не должен быть слабым и что надо в жизни вырастить сына и посадить дерево. Ни о какой толерантности и речи быть не могло.
То же самое с друзьями. Если они видели кого-то «манерного» или парня с длинными волосами — это уже был повод посмеяться. Поначалу я относился к этому ровно, негативного мнения у меня не было, но чем больше вращаешься в такой среде, тем больше эти ложные представления забираются тебе под кожу. И вот ты сам не замечаешь, как смеёшься над такими людьми.
— В чём проявлялась твоя неприязнь?
— К 15-16 годам мои взгляды стали довольно радикальными. Мне казалось, что только я прав, а ещё правы те, кто думают, как я, остальные — идиоты. Тогда мне даже в голову не приходило, что моё мнение, взгляды и принципы от начала и до конца навязаны мне друзьями, семьёй, средой, и там не было ничего моего.
Да, я искренне чувствовал к геям отвращение, даже говорил, что не буду здороваться за руку с таким человеком. Шутки на эту тему сильно бесили. Помню, друг спросил: «С каким мужиком ты бы переспал за лям баксов?» — и я разорался так, как будто мне дали пощёчину. А ещё имидж гомофоба был суперважен в таких компаниях, как моя. Простые пацаны с улицы такое не поддерживали, и если ты не с ними — значит, ты против них.
Самое странное, что я тогда не считал себя жестоким человеком. Я просто думал, что у меня есть мнение и я имею право его высказывать.
Мне даже в голову не приходило, что это не окей, настолько я был уверен в своей правоте. И, конечно, я не мог представить, что однажды мне самому придётся услышать всё это в свой адрес.
Сейчас мне стыдно не только за то, что я мог сказать, но и за то, что мне было важно, чтобы другие услышали то, что я говорю. Это должно было меня насторожить, но мне казалось, что я очень крутой.
«Я что, похож на п***а?!»
— Когда ты впервые почувствовал, что твоё отношение к мужчинам может быть не совсем таким, как ты привык считать?
— Какие-то ощущения были всегда, но я не называл их правильными словами. На тех же тренировках я иногда замечал, что одни парни намного привлекательнее других, причём как внешне, так и по общению. Но при этом я не связывал это с сексуальностью. Скорее думал, что просто оцениваю людей — как парней, так и девушек.
Мне кажется, я очень долго жил в режиме внутренней цензуры. Мысль только появлялась — и я тут же пытался её опровергнуть. Говорил себе, что могу просто считать человека красивым, что мне нравится его характер, что я хочу быть на него похожим. Что это вообще ничего не значит. Эта отговорка много лет прекрасно для меня работала.
Самое интересное: я ведь не врал себе. Я правда верил собственным объяснениям. Это сейчас я понимаю, что, когда тебе страшно что-то узнать о себе, ты очень быстро учишься находить логичные аргументы в пользу того, чтобы ничего не менять.
— Был ли конкретный человек или момент, после которого ты уже не мог игнорировать вероятность того, что ты гей?
— Я бы не сказал, что у меня был один киношный момент, когда всё вдруг встало на свои места. Была ситуация, уже в универе, мне было лет двадцать или около того. Мы сидели у одногруппника на квартире, сильно пьяные. Тогда моё окружение уже стало намного более понимающим, а компашка гомофобов со школы распалась. И вот на той квартире был парень, открытый гей, о чём я знал. Хоть это и вызывало у меня какое-то отвращение, я уже перерос этап, когда не стал бы пожимать ему руку.
Не помню, как мы вообще разговорились, но вышло так, что мы практически лежали в обнимку, чего я даже не заметил из-за алкоголя. А потом он поцеловал меня, но я отреагировал чуть ли не мгновенно — врезал ему по лицу. Я был в таком шоке, что сразу протрезвел. Тогда он сказал что-то вроде «Прости, я думал, что ты тоже…».
— Тебя это возмутило?
— Конечно! Я почти сразу убежал к себе, мне чуть ли не плеваться хотелось. Было столько негодования, мол, как он вообще мог такое подумать?! Я что, похож на п***а?! Недели две это не выходило у меня из головы. С тем парнем мы не общались, но меня мучил вопрос, с чего он взял, что я могу быть геем.
На секунду у меня промелькнула мысль «А что, если он прав?», которую я, хоть и пытался, отбросить не мог. Тогда я немного погуглил на эту тему, даже несколько тестов прошёл. Но это всё равно звучало как бред, и я ещё пару лет старался замять тему и жить дальше.
— В то время у тебя были отношения с девушками?
— Были отношения, которые возникли, скорее, из-за симпатии девушки ко мне. Она была симпатичной, милой, заботилась обо мне, и я решил, что, наверное, этого и хватит. Первое слово, которое приходит мне на ум, когда я вспоминаю эти отношения, — «пресные». Вроде, всё нормально, но никаких эмоций, просто окей. Продержались полгода и разбежались.
«Каждый день мысль о том, что я гей, становилась менее неприятной, чем вчера»
— Как ты понял, что гей? Когда это случилось?
— Чёткое осознание пришло где-то в 25. Наверное, лобные доли сформировались. И этот момент я запомню навсегда. Я совершенно случайно встретил в городе того парня из универа, который меня поцеловал. Прошло уже три года с выпуска (мы так и не общались после того случая), и при встрече мне почему-то захотелось извиниться. Он, как ни странно, согласился выпить со мной кофе, мы отлично пообщались, а закончилось всё тем, что я протусил в его квартире все выходные. К тому времени у меня уже были мысли про мужчин, но до секса не доходило. Во многом потому, что я боялся хоть кому-то сказать. Ведь для того, чтобы даже кого-то поцеловать, важно знать, что он гей и что я ему нравлюсь, а мой страх быть пойманным душил всё на корню. Но с тем парнем всё было просто: я знал, что он гей, что я в его вкусе и что он будет не против.
По итогу мой первый секс случился с парнем, которого я когда-то ударил из-за гомофобии. Вот такой каламбур.
— Что оказалось страшнее всего в осознании своей сексуальности: реакция окружающих, потеря привычного образа себя или то, что ты сам когда-то ненавидел в других?
— Последнее. Реакции окружающих я боялся тоже, но до них ещё нужно было дойти. А вот с собой я оставался каждый день. Мне пришлось столкнуться с тем, что я годами выстраивал представление о себе на убеждениях, которые теперь оборачивались против меня. Я не просто боялся, что меня не примут. Я сам уже не принимал себя, ещё до того, как кому-либо что-либо рассказал.
Было ощущение, будто я проиграл самому себе. Я столько лет говорил, что никогда не буду таким, а потом оказалось, что моя собственная жизнь не собирается подчиняться моим представлениям о том, каким я должен быть. Но тот парень сильно помог мне, и я даже стал думать, что это была судьба — встретить его и прожить историю с ним снова.
— Помнишь ли ты момент, когда впервые честно признался себе: «Кажется, я гей»? Что ты почувствовал в ту секунду?
— Не думаю, что у человека с внутренней гомофобией такое вообще бывает. После первого раза с парнем у меня настолько перевернулся мир, что я ещё полгода переваривал новости. Кроме того парня я ни с кем это не обсуждал, даже с лучшим другом. Просто каждый день мысль о том, что я гей, становилась менее неприятной, чем вчера. Это небыстрый процесс, и, может быть, он всё ещё продолжается.
«Я знаю, что мог причинять людям боль»
— Ты смог простить себя за прежние слова и поступки? Или до сих пор чувствуешь вину перед людьми, которых мог задеть своей гомофобией?
— Я думаю, что простить себя не значит сделать вид, что ничего не было. Я знаю, что мог причинять людям боль. Но то, что у меня были собственные причины для гомофобии, не отменяет ответственности за мои слова и поступки. Мне не хочется придумывать себе оправдание в духе «я просто боялся, поэтому всё нормально». Мой страх многое объясняет, но не оправдывает меня.
В то же время я не хочу провести остаток жизни в ненависти к себе за то, каким был в прошлом. Это тоже ничего не исправит. В целом, мне кажется, не важно, простил ли я себя, важно то, какие выводы я сделал. Наверное, для меня прощение себя — это не оправдать прошлое, а перестать воспроизводить его.
— Как сейчас выглядит твоя жизнь? Где ты живёшь, чем занимаешься, кто тебя окружает и что сегодня делает тебя счастливым?
— Мне 29, я программист и живу в Европе со своим парнем. И если сравнивать мою нынешнюю жизнь с тем, как я представлял себе будущее лет десять назад, это шокирующе разные картины.
Если честно, я всё-таки не стал тем геем, который ходит на парады и машет флагами. Для меня гомосексуальность — это не повод как для стыда, так и для гордости. Я же не праздную то, что у меня русые волосы, это просто часть меня. Но я и не исключаю, что моё мнение через пару лет поменяется и я буду говорить совсем другие вещи. В моём кругу общения много разных людей, и каких-то людей я до сих пор не принимаю и не понимаю, но я над этим работаю. Сейчас у меня хватает мозгов понять, что дело не в них, а в моей ксенофобии, токсичном прошлом и собственной необразованности.
Что меня делает счастливым? Рутина. Мне нравится жизнь, которую я выстроил, нравится возвращаться вечером к любимому человеку, нравится, что борьба с собой, наконец, заканчивается.
— Как изменилось твое отношение к геям и к самому себе? Есть ли вещи, которые ты теперь видишь совершенно иначе?
— Я понял, насколько легко общественные представления о мужественности превращаются во внутреннюю тюрьму. Ты можешь быть взрослым, самостоятельным, уверенным в работе и других сферах жизни, но при этом бояться совершенно естественных чувств, потому что когда-то тебе объяснили, что они делают тебя неправильным.
— Как ты сегодня реагируешь на гомофобию?
— Я понимаю, что мне было бы очень легко сейчас занять позицию человека, который всё понял и смотрит на остальных сверху вниз. Но я знаю, что такие вещи редко возникают на пустом месте. Это не значит, что я считаю гомофобию нормальной или хочу оправдывать людей, которые унижают других. Просто мне интересно, что за ней стоит: страх, желание быть принятым, воспитание, неуверенность в себе.
Если человек готов разговаривать, я скорее попробую понять, почему он так думает. Если же он намеренно унижает кого-то, я не считаю, что обязан терпеть это или вступать в бесконечные споры. И ещё я стараюсь помнить, что сам когда-то был уверен в своей правоте.
Иногда человеку нужно пройти собственный путь, чтобы начать задавать вопросы. Но это не означает, что люди, которых он обижает по дороге, должны ждать, пока он изменится.
— Как ты думаешь, если бы ты не был геем, ты бы когда-нибудь перестал быть гомофобом?
— Честно? Не знаю. И мне не очень хочется давать красивый ответ, будто я в любом случае рано или поздно всё бы понял. Возможно, я бы продолжал жить с теми же убеждениями, потому что они были частью среды, в которой я вырос. Возможно, я бы так и не задумался о том, почему считаю одних людей хуже других.
Но я надеюсь, что когда-нибудь всё равно научился бы смотреть на людей иначе. Потому что сейчас я понимаю: проблема была не в том, что я недостаточно хорошо знал геев. Проблема была в том, что я считал себя вправе судить о том, как другим людям следует жить. И мне жаль, что мне пришлось так долго разбираться в себе, прежде чем я смог это увидеть.
Авторка: Martha K.
