В апреле 2026 года беларусские власти приняли закон*, который предусматривает наказание за «пропаганду» ЛГБТК+, смены пола и бездетности. На фоне этих событий всё чаще кажется, что раньше было легче. Так ли это на самом деле? Квир-активист и гендерный исследователь Владислав Горбацкий помнит 2000-е как время не только относительной свободы, но и давления и всё равно закрытости.
В этой беседе Владислав рассказывает о своих 2000-х, активистских инициативах, о том, как поп-культура помогла ему принять свою идентичность, каким образом язык может быть инструментом деколонизации и зачем писать квир-книги для детей.
* 15 апреля 2026 года был официально опубликован закон «Об изменении кодексов по вопросам административной ответственности». Он, в частности, дополняет Кодекс об административных правонарушениях статьёй 19.16 «Пропаганда гомосексуальных отношений, смены пола, бездетности, педофилии». Закон вступает в силу через два месяца после его официального опубликования.О принятии своей квир-идентичности и гражданской активности в Беларуси в 2000-х годах
— Вы были активным участником движения ЛГБТК+ в Беларуси в 2000-х годах. Сравнивая то время и сегодня, когда было легче быть квир-персоной в Беларуси и почему?
— Я считаю, что в Беларуси в 2000-х годах была более открытая и либеральная атмосфера, но не хочу романтизировать то время и говорить, что всё было хорошо. Существовало много возможностей и альтернатив как в Минске, так и в провинциальных городах. Я витеблянин, и даже у нас были свои гей-клубы. Конечно, никто это не афишировал, но все знали, что в определённом баре возле витебской ратуши собираются квиры — только тогда это слово ещё не использовали ежедневно, чаще говорили о геях и лесбиянках.
Но хоть и была относительная свобода и в 1994-м гомосексуальность в Беларуси декриминализировали, общество всё равно оставалось консервативным. Гомофобия всегда присутствовала. Абсолютное большинство представител_ьниц сообщества не совершали каминг-аут и оставались закрытыми, скрывали свои лица и имена.
Многие говорят, что тогда существовало организованное гей-движение, но я бы так не сказал. Существовали различные инициативы, а также такие активисты, как Эдвард Тарлецкий и Сергей Андросенко, которые не скрывали свою идентичность и пытались легализовать это движение.
Однажды мы попробовали зарегистрировать правозащитный проект Сергея Андросенко «ГейБеларусь» в Министерстве юстиции. Как один из активистов этого сообщества, я подал документы для учреждения витебского объединения. После мне начали звонить из местного КГБ и давить, спрашивали, знаю ли я, во что ввязываюсь. В результате меня официально вызвали в КГБ. Я пришёл, а там на стенах висят православные иконы. Меня очень удивило такое засилье русского мира.
В других городах ответственными за эти сообщества были более молодые парни. Милиционеры их шантажировали аутингом на работе или перед родителями. Это давление работало. В результате многие отзывали свои подписи.
— Знаем, что когда вас задержали после гей-пикета в 2010 году, милиционеры тоже угрожали вам аутингом, но в отличие от многих других для вас это не было уязвимостью.
— Да, тот пикет был посвящён Дням борьбы против гомофобии. Милиционеры его разогнали и нас арестовали. Мы провели за решёткой три дня. В участке нам угрожали аутингом, и это давление работало на многих геев. Я заступался за молодых парней, а судьи и милиционер_ки не понимали, как это можно быть открытым геем, спорить с ними и не бояться.
Моя мама знала о моей идентичности, поэтому напугать меня было невозможно. Я считаю, что она вообще всегда это знала, просто не понимала, как это описать. Это была данность, которую нам не нужно было проговаривать. Уже позже я стал использовать слово «гей» и вербализировать свою идентичность другими способами.
Мой отец умер, когда мне было 11 лет, но я думаю, что он тоже воспринял бы нормально, потому что был образованным человеком.
Что касается работы, то в то время я работал в Европейском гуманитарном университете (ЕГУ). Я ездил туда читать лекции, а затем возвращался в свой родной Витебск. В ЕГУ тоже все знали, что я открытый гей. Когда на работе узнали о моём задержании, я получил от колле_жанок и ректора университета десятки писем со словами поддержки и предложениями помощи.
— Что вам когда-то помогло принять свою идентичность?
— Поп- и интеллектуальная культура. Поскольку 1990-е годы были временем относительной свободы, многое можно было прочитать в прессе. В то время Эдвард Тарлецкий издавал беларусский ЛГБТК+-журнал «Форум Лямбда». В нём публиковались переводы статей, интервью с квир-артист_ками и многое другое.
Существовала «Беларусская молодёжная газета», в которой можно было даже прочитать такие материалы на беларусском. «Наша Ніва» тоже публиковала статьи на эту тему. Однако в основном независимая пресса писала об этом либо нейтрально, либо негативно. В ней отражалась гомофобия общества.
Помню, как однажды в российском журнале «Ровесник» я прочитал интервью с Дэвидом Боуи, в котором он рассказывал, как сначала влюбился в парня, а затем — в девушку. Тогда мне это тоже помогло принять себя.
В 1995 году я поступил в ЕГУ на франко-беларусский факультет политических наук. Все пять лет мы учились на французском. К нам приезжали преподавател_ьницы из Франции и читали нам лекции. Это тоже было такой привилегией, потому что через французские каналы и поп-культуру ты ещё больше узнаёшь о движении ЛГБТК+. Меня всегда вдохновляла французская певица Милен Фармёр. В то время она считалась иконой гей-культуры. Я до сих пор летаю на её концерты во Францию.
Также я многое узнавал благодаря литературе. Про это писали французские писател_ьницы. Мне нравилось читать Колетт*, Симону де Бовуар, Мишеля Фуко, французских символистов. Я очень люблю беларусскую литературу, но она мало про это писала.
* Колетт (полное имя — Сидони-Габриэль Колетт, 1873–1954) — французская писательница, считающаяся одной из лучших представительниц литературы своего времени. Она открыто говорила о своей бисексуальности, что также отражалось в её произведениях.
Также мне помогало кино, где главными героями были геи или лесбиянки. В своё время я полюбил французскую комедию «Проклятый газон» (Gauzon Maudit) с Жозиан Баласко, которая сыграла там лесбиянку маскулинного типа. Ещё мне нравился фильм-драма «Дикие ночи» (Les nuits fauves) французского режиссёра Сирила Коллара.
О том, как быть квир-иммигрантом в Литве
— Когда вы переехали в Литву? Как вам там живется как иммигранту и как гею?
— Окончательно я переехал в Литву в 2014 году, но до 2020 года периодически возвращался, потому что в Беларуси у меня мама, родственники и поле, которое я исследую.
В Литве мне всегда было комфортно. Есть некоторые проблемы, но они в основном связаны с моей беларусскостью, а не с гейскостью. Я живу здесь уже 12 лет, но у меня до сих пор нет литовского паспорта — президент Гитанас Науседа неофициально блокирует выдачу гражданства беларус_кам и россиян_кам. Уже месяц я в Литве без действующих документов, потому что Департамент миграции не может выдать мне вид на жительство из-за проверок Департамента государственной безопасности. Я не могу ездить на конференции, хотя это необходимо для моей профессиональной деятельности. Я прекрасно понимаю ситуацию, но считаю, что всё-таки следует подходить к этому более индивидуально.
Я хорошо знаю язык. Мой партнёр — литовец. Мы вместе уже 11 лет, но официально мы никто для литовского государства, потому что нет соответствующих законов, которые позволили бы нам зарегистрировать здесь свой брак.
Я везде пишу жалобы, потому что борьба за свои права — это принципиальный для меня момент.
— Возможно, вы слышали, что сейчас квир-активистка и секс-просветительница Саша Казанцева столкнулась с преследованием в Вильнюсе. Гомофобная пророссийская группа угрожает ей убийством. Литовская полиция в этой ситуации совсем не активна. Чувствуете ли вы себя из-за этого в большей опасности?
— Как и в Беларуси, гомофобия здесь тоже присутствует. Но я не чувствую себя здесь в опасности. В Литве я сталкивался с ней лишь однажды со стороны беларусо_к во время гей-прайда в прошлом году*. В ситуации с Сашей Казанцевой тоже можно провести параллель с этим, поскольку угрозы, которые ей поступают, исходят именно от местных пророссийских групп.
* 7 июня 2025 года в Вильнюсе состоялся гей-прайд, в котором участвовала колонна беларусо_к. Незадолго до мероприятия в чатах диаспоры некоторые беларус_ки начали угрожать беларус_кам расправой, если те придут на прайд с бело-красно-белым флагом.
В этом смысле литовцы очень спокойные. Они могут что-то подумать, но никогда не скажут это вам в лицо. Этому тоже учит демократия. У нас же считают, что все могут что-то сказать, даже если их никто об этом не спрашивает.
— Знаем, что вы не боитесь вступать в открытую конфронтацию, когда сталкиваетесь с гомофобными оскорблениями. Откуда у вас столько смелости и своего рода «иммунитета»?
— Я вырос в совершенно другом контексте. Думаю, что молодым людям в этом плане гораздо сложнее, потому что они живут в гомофобном дискурсе, который исходит от государства.
У меня с годами выработался иммунитет к таким оскорблениям. Если мне что-то недоброе говорят, я всегда отвечаю. Для меня важно отстаивать справедливость и маргинализированные явления. Делать это помогает научная деятельность — она объясняет, почему это произошло и что с этим можно сделать.
О научной деятельности, исследовании беларусского языка и Франции
— В начале 2000-х вы поехали учиться в первую гендерную магистратуру во Франции. Это довольно нетипично.
— Для меня это было естественно, потому что гендерные исследования во французской традиции развивались в рамках политологии и на базе факультета политической науки. А я как раз и был политологом по первому образованию. Это у нас гендерная тема — в основном культурология и философия, на Западе — это преимущественно социология.
Позже я уже выбрал другую специальность. Политика, гендер, язык — это мои три кита. С политикой и гендером я разобрался, а затем ещё решил усилить это и добавить язык. Поэтому я выбрал социолингвистику. Это наука, которая объясняет язык через экстралингвистические факторы, а это часто политика, экономика, социальные аспекты. В итоге у меня всё органично сложилось.
— Вы написали книгу о феминизации беларусского языка. Там у вас есть мысль, что феминизация языка может служить оружием против колониализма. Можете объяснить, каким образом?
— Я рассматриваю феминизацию как один из ресурсов деколонизации. Приведу пример: в «Нашай Ніве» пишут «премьер-министр Литвы»* — и это как раз отражает колониальное мышление, которое можно уловить через отказ от использования феминитивов. Наркомовка скажет, что такова норма стилистическая, что мужской род охватывает как мужчин, так и женщин и никого не хочет маргинализировать. Допустим. Но, как социолингвист, я могу объяснить, почему так сложилось.
* Премьер-министерка Литвы — Инга Ругинене.
Я прослеживал языковую тенденцию до XX века и вижу, что это произошло после русификации. Берёшь словари, изданные до и после Второй мировой войны, сравниваешь их — и они показывают существенные изменения. Вся довоенная журналистика довольно активно использует феминитивы. Мы утратили их в результате русификации, и то, что нас переучивают говорить на русский манер, это колониальная логика. Многие беларусы молодого поколения, выросшие в школах на наркомовке, не знают об этом и говорят «моя мама врач».
Янка Брыль никогда не называл женщину «педагог», только «педагогица». В своих воспоминаниях он писал, что мелодика языка его заставляет и что он не может использовать мужской род, потому что большинство педагогов у нас женщины.
Исследования Швейцарской школы психолингвистики, на которую я опираюсь, показывают, что девочки чувствуют себя неполноценными, потому что мир описывается через мужскую призму. Но сейчас феминитивы уже постепенно возвращают* во франкоязычной Швейцарии. Девочки видят, на кого могут ориентироваться. Мы думаем, что мы влияем на язык. Однако исследования показывают, что как раз язык влияет на нас — особенно на раннем этапе развития личности.
* Во французском языке похожая ситуация, как в русском и беларусском — общий мужской род, обозначающий как мужчин, так и женщин. Например, слово tous (все) мужского рода используется для группы, где может быть 9 девушек и 1 парень. Форма женского рода — toutes. Сейчас всё чаще пишут tous.tes.
Молодое поколение девушек хочет, чтобы их обозначали. Приведу пример. На моих курсах на программе политологии 95% девушек и 5% парней. И вот один преподаватель заходит в аудиторию и говорит: «Дорогие студенты». Часть студенток в шоке, они сразу же его не любят. Хотя на самом деле он замечательный преподаватель и вовсе не хотел никого обидеть. Он просто формировался в бээсэсэровской модели влияния русского языка на беларусский. И пока я ему не объяснил, он не понимал, в чём проблема. Но язык — это конструкт, и на него важно влиять.
В своё время в Минске был такой коллектив «Гендерный маршрут», и они принципиально приняли политику феминитивов в русском языке, опираясь на их естественность в беларусском и формируя новую традицию. Язык влияет. Это цепная реакция, которая часто остаётся незаметной.
— Вы прекрасно владеете французским языком и занимаетесь переводами. Есть ли произведения, которые особенно хочется перевести? Переводили ли вы уже произведения с беларусского на французский?
— В основном я перевожу с французского на беларусский. Я не носитель, не родился с этим языком и считаю, что не имею права переводить наоборот.
На беларусский я перевёл роман «Чистый агнец» Франка Варжака на квир-тему о запретной любви между подростком и молодым мужчиной. Перевёл «Очень лёгкую смерть» Симоны де Бовуар и вот только что вышло философское эссе Сартра «Экзистенциализм — это гуманизм». В планах — перевести «Второй пол» Симоны де Бовуар. Мы* уже купили права на перевод этого важного феминистского произведения и сейчас это будет моя ближайшая работа.
* Владислав — один из сооснователей издательства Skaryna Press и сейчас работает там редактором и переводчиком.
Также мы купили права на одно тунисское эссе о хиджабах Islam Pride Hélé Béji, и я тоже буду его переводить. Это очень феминистская позиция, но позиция мусульманок. Мы знаем позицию европейских феминисток, но не знаем позицию женщин из арабских стран.
— Во Франции вы работали в архивах, чтобы найти следы беларусо_к в этой стране. Что вас там больше всего удивило или тронуло?
— Я знал, что беларус_ки были активными в Великобритании, США, Канаде. Но был удивлён, что их так много и во Франции. Например, Нина Абрамчик, жена президента БНР Николая Абрамчика. Мы часто воспринимаем женщину как чью-то жену, но Нина Абрамчик была выдающейся исследовательницей-этнологиней. В архивах я нашёл её исследования на этнологические темы про беларусов, которые она писала на французском. Я готовлю книгу, мы хотим издать эти тексты.
Также впечатлило, что во Франции были активисты Михась Наумович и Лев Горошко, которые добились того, чтобы Министерство внутренних дел Франции не относило их к russe (русским), а писало biélorussien (беларусы)*, что мы — другая национальность.
* Во французском языке в качестве прилагательного «беларусский» чаще всего используется форма biélorusse, которая очень близка к слову russe (русский), что помещает Беларусь в русло колониального дискурса. Ряд исследовател_ьниц считают более правильной форму bélarussien, bélarussienne в женском роде. В то время и сейчас беларусская диаспора во Франции использует форму biélorussien.ne, реже bélarussien.ne.
Беларус_ки много здесь делали, издавали журналы, создавали организации, сохраняли свою идентичность. Сейчас мы оказались в той же ситуации. Во Францию пришла новая волна беларусо_к, и они могут возродить это наследие.
О связи с бабушками и новой мечте
— Почему вы уехали из Франции?
— Я уехал, потому что хотел вернуться в Беларусь, чтобы побыть со своими бабушками. Я был очень к ним привязан и никогда бы не простил себе, если бы они умерли без меня. Одна из них — Горбацкая, учительница беларусского языка, у меня была очень тесная связь с ней. Благодаря ей и существует мой беларусский язык, она говорила на витебском диалекте, хотя и знала литературный язык. Вторая бабушка — витебская староверка.
Я рад, что мои бабушки умерли при мне. Я смог записать их воспоминания, научиться вкусным сочным словам. Благодаря своим бабушкам, которые никогда не использовали русский мат, я знаю беларусскую лаянку (ругательства). Благодаря им я составил словарь беларусской нецензурной лексики. Если бы остался во Франции, то жалел бы всю жизнь.
— Вы мечтаете стать детским писателем. Почему после многолетней работы над серьёзными темами вас это вдохновляет?
— Долгое время мне хотелось писать для таких, как я, взрослых. Я думал, что на некоторые темы, которые меня интересуют, невозможно говорить с детьми, например, о ЛГБТК+. Но оказалось, что наоборот нужно как раз с детей начинать — только тогда мы сможем сделать этот мир лучше, потому что наше разнообразие и толерантность формируются с детства.
Последний год я чувствую, что, кажется, созрел. Какие-то попытки у меня уже есть. Сейчас я работаю над книгой о мальчиках-геях в детском саду. Многие родители ЛГБТК-детей замечали их идентичность ещё в детстве, но не знали, как поддержать своего ребёнка. Думаю, писател_ьницы могут им здесь помочь.
Но для детей нужно писать так, чтобы их не травмировать. Когда я делаю эти попытки, я обдумываю каждое слово — может ли оно ранить. Когда я пишу для взрослых, то, наоборот, стараюсь намеренно использовать жёсткое слово, чтобы описать свой опыт гомофобии. Но для детей так писать нельзя.
В Литве есть писательница Неринга Дангвиде. Она писала инклюзивные сказки для детей, где принцесса мечтает о прекрасной принцессе. И лет 10-15 назад родители начали протестовать, что покупают детские книги, а там истории ЛГБТК. Был суд. У неё посмертно вышла новая книга — «Янтарное сердце». У нас есть права на неё, мама писательницы бесплатно нам их передала в память о дочери. Сказала, что будет рада, если беларусские дети смогут почитать эту книгу. Будем в издательстве Skaryna Press её переводить и издадим. В беларусской литературе, к сожалению, нет таких текстов, поэтому я хотел бы занять эту нишу.
